Мой дед-фронтовик Кали Саханов со мной в шахматы играл, а братишку в карты научил играть, да так, что он всех взрослых обыгрывать начал в «дурака». Умер в 1980 году. Пил крепко вино. И потом только узнали, что вином боль заглушал: печень больная была.
Интересно, недавно только узнал, что в фильме «Москва слезам не верит» тот же Алексей Баталов гениально сыграл сцену душевного разговора в коммунальной квартире под водку и селедку на газетке. Но в жизни актер никогда не пил. Но много курил: у Баталова была больная печень. И чтобы заглушить приступы боли, он практически не выпускал из рук сигарету. А вот спиртное не переносил. Иногда даже от одной рюмки водки ему становилось плохо. Поэтому после 30 лет он совсем завязал.
А вот у деда моего уже вино служило в роли обезболивающего средства, транквилизатора.
До войны он работал директором областного Кокчетавского музея. На фронте японском служил старшим политруком роты, в звании старшего лейтенанта. Пацаном всё допытывался: сколько японцев убил? Он отнекивался, не хотел рассказывать. Но потом как-то признался: пятерых лично, одного в рукопашной. И как раз тогда рассказал про случай самоубийства среди солдат до начала военных действий. Ранен был: большой палец руки изуродованный у него был. Среди наград, которыми он дорожил: медаль «За отвагу» и медаль «За боевые заслуги». Дослужился до парторга батальона.
После войны учился в Высшей партийной школе при ЦК Компартии Казахстана в Алма-Ате (1948), поднимал целину. Стал героем соцтруда. Очень грамотным был, принципиальным. Был случай, когда на районном уровне проводили совещание и там выступал представитель из Москвы. Но что-то в его речи возмутило деда. Возникла дискуссия с ним прямо на совещании, где дед вышел победителем, изложив свою позицию аргументированно, на литературном языке, по-русски.
Деда дважды исключали из партии (слишком часто заместитель председателя райисполкома Зерендинского района Кокчетавской области, а затем председатель овцеводческого колхоза, был не по-восточному прямолинеен в общении с высоким начальством). И дважды он сам добился восстановления в рядах КПСС. Второй раз — путем личного приема у руководства страны в Кремле. Правда, в итоге, в знак очередного протеста ушел с руководящей должности в рядовые чабаны, образцово пас овец до своей пенсии, пользовался большим уважением как среди коммунистов, так и среди простого народа.
Дед презирал Солженицына как предателя коммунистических идеалов. Даже будучи чабаном постоянно выписывал «Правду». Ему лично почтальон каждый день, точнее утро, отвозил номера газеты на джайляу (уважали деда).
А еще мы с ним (мне было около шести-семи лет) частенько вместе смотрели телепередачу «Международная панорама», после которой, собственно, и садились играть в шахматы. Он был шахматистом второй взрослой категории, так раньше разрядность называлась. Запомнил, как он иногда ругал Корчного.
Врезалось в память, как регулярно он выходил во двор бревенчатого дома и угощал кур предварительно тонко истолченной скорлупой от яиц — сырых яиц, которые он протыкал чистым гвоздём с двух концов и смачно выпивал в один глоток всё содержимое. Выпьет два-три яйца свежих, крякнет. И всё также сидя на крылечке у входной двери, пододвинет к себе чурбан, возьмет молоток и мелко-мелко измельчит скорлупу. А потом смахнет с поверхности чурбана в широкую ладонь свою (дед казался мне богатырем, с его ростом в метр восемьдесят с лишком, огромными валенками, в которых он ходил и зимой, и летом) и выходит во двор, кормить кур.
И еще запомнил, как собаку свою он расстрелял прямо во дворе, из двуствольного охотничьего ружья. Пес был уже дряхлый. Белый и огромный, на расстоянии метров двадцати, он спокойно стоял и смотрел прямо на деда. Я был позади деда. Ата поднял заряженное ружье, прицелился и выстрелил. Собака упала с простреленным лбом. Труп собаки быстро унесли и похоронили в степи. Мне почему-то не было жалко пса. Было что-то в этом спокойное, естественное и даже торжественное. И никаких сожалений.