Не раз писал тут, что в глубинных структурах великих духовных традиций одна из сенсорных модальностей, в силу комплекса разных обстоятельств, становится доминирующей, превращаясь в метафизический принцип — способ «настройки» на бытие. В рамках моей интегрированной философии информации каждая сенсорная доминанта является не метафорой, а строгим изоморфизмом. Она представляет собой «живой дейксис» (от греч. δεῖξις — «указание»), способ, которым сознание указывает на реальность и одновременно со-творит ее. «Мировкушение» представляет собой один из самых интимных и преобразующих способов такого познания. Это дейксис, направленный не вовне, на видимый объект, и не вверх, на слышимое Слово, а вглубь и вспять — в невидимое прошлое. Это познание через усвоение того, чего уже нет в явленном мире, но что продолжает питать настоящее: Завета предков, их памяти, их духа. Именно поэтому данный инфотип классифицируется мной как «то, кто в форме». Субъект поклонения, «Кто», здесь не имеет четкого лика; он сокрыт, растворен в самой «форме» традиции, в ритуале, в букве Закона. В моем понимании, это Бог-Пращур в концентрированном виде, чье имя на тюркских языках звучит обычно как «аруах» — дух, духи предков. Его скрытое во тьме веков и вечности присутствие не созерцают, а «вкушают», делая невидимое прошлое частью своей плоти и крови.
Этот процесс становится предельно ясным, если рассмотреть неразрывную химическую пару наших чувств — вкус и обоняние, чей нейробиологический синергизм служит идеальным изоморфом для понимания того, как работают парные духовные традиции. То, что мы называем «вкусом», на самом деле есть сложный «флейвор» (от англ. flavour), рождающийся из интеграции базовых сигналов языка и богатейшей палитры запахов, улавливаемых через ретроназальное обоняние. В западной алхимической паре ортодоксальный иудаизм можно уподобить самому органу вкуса, отвечающему за фундаментальное различение. Его основа — законы кашрута, воспитывающие «духовное нёбо» для отличения чистого от нечистого. Каждый прием пищи становится актом хавдалы (различения), а пасхальный седер — «вкушением» истории, где горечь трав и пресность мацы становятся телесным переживанием Исхода из Египта. Здесь мы находим первый, самый глубокий изоморфизм. Как пищеварительная система закладывается в зародыше из первичной кишечной трубки, так и вся цивилизационная система иудаизма разворачивается из «трубки» Закона, Торы. Ее многометровый, компактно упакованный аналог — Талмуд, где мудрецы веками «переваривают» и «усваивают» каждую букву Писания.
В этой системе закладывается структура, граница, скелет Закона. Ориентированность на божественное нутро мира, на его кишечную и костную основу, пронизывает эту традицию, находя отражение даже в названии валюты «шекель», происходящей от глагола «взвешивать» — акта точного различения. Этот инфотип является не только общесоциальным органом вкуса человечества, но и костнополым радиусом, соединяющим центр мира с его окружностью. Однако полный «флейвор» веры раскрывается в ее мистическом сердце — Каббале и хасидизме, которые подобны ретроназальному обонянию, придающему базовому вкусу глубину.
Если иудаизм предписывает, что вкушать, то каббалистическая кавана (намерение) определяет, как это делать, чтобы высвободить «божественные искры» (ницоцот). Мистик не просто следует Закону, он «пробует на вкус» эманации божественного света (шефа), текущие через десять сфирот. Хасидский цадик в этом смысле — «сомелье духа», способный различить тончайшие «ароматы» божественного присутствия. Этот опыт не отменяет «вкус» Закона, но наполняет его «ароматом» живого переживания, превращая исполнение заповедей в теургический акт Тиккун Олам — «исправления мира». Сам Бог-Пращур здесь раскрывается в своей дуальной природе: как Бог-Бабушка (оседлость, скелет инфраструктуры, аккуратная компоновка желудочно-кишечногно тракта) и как Бог-Дедушка (номадика, транспортировка смыслов, то бишь, питания — клеткам духовного организма).
На Востоке мы наблюдаем зеркальный процесс в паре мирообоняния (даосизм/буддизм) и мировкушения (конфуцианство). Здесь первичным является ортоназальное обоняние — улавливание «аромата» реальности до ее «помещения в рот». Даосизм и буддизм заняты интуитивным постижением тонкой сути бытия — вечно текучего Дао или взаимозависимой Пустоты. Их практики направлены на то, чтобы «вдохнуть» истинную природу реальности. Конфуцианство же берет на себя роль вкуса и ретроназального обоняния: оно придает этому бесформенному «аромату» структуру и этический «флейвор». Если даосизм вдыхает жабрами Дао, то конфуцианство его «пережевывает», структурируя через ритуал («ли»). Благородный муж (цзюнь-цзы) — это мастер социальной кулинарии, знающий, как сбалансировать «пять вкусов» человеческих отношений. И здесь мы видим тот же изоморфизм: корпус конфуцианских классиков — это та же длинная «кишечная трубка», которую мудрец должен «переварить», чтобы усвоить эссенцию человечности (жэнь). Высшая мудрость здесь — это не головное знание, а интуиция «второго мозга», нейронной сети кишечника. Благородный муж не вычисляет правильный поступок, он чувствует его нутром, потому что моральный закон стал частью его физиологии.
Однако функционал этих двух контуров мировкушения принципиально различается в своей темпоральной направленности. Конфуцианский культ предков нацелен на поддержание циклического времени, на ритуальное воспроизводство гармонии. Он изоморфен гомеостатической функции вкуса — способности организма поддерживать внутренний баланс и стабильность. Ритуал «ли» — это социальный гомеостаз. Иудаизм же, трансформировав культ предков в культ единого Бога-Пращура, заострил стрелу времени. Он изоморфен проективной функции вкуса — способности оценивать пищу с точки зрения ее пригодности для будущего. Мозг, предвосхищая вкус, строит ожидания — точно так же иудаизм строит свое мировоззрение на ожидании Мессии. Вкус здесь служит не ритуалу, а проекту, ну или замыслу, если говорить теологическим сленгом. Завет с невидимым Богом — это устремленность к эсхатологическому финалу истории.
Уникальность этой модальности познания, основанной на интернализации, становится очевидной при сравнении с другими. Мировидение оперирует через дистанцию, мироосязание — через контакт, мирослышание — через канал. Мировкушение же, в паре с мирообонянием, требует стать тем, что усваиваешь. Если для мировидения главное препятствие — иллюзия, для мироосязания — отчуждение, для мирослышания — многобожие (онтологический шум), то для мировкушения главная опасность — смешение, забвение, потеря «вкуса» к святости — частичное, так и полное отсутствие возможности различать вкусовые характеристики духовной пищи, что может привести к несварению и язве желудка. Истина здесь — не внешний объект, а пища, которая должна быть съедена, усвоена и превращена в саму жизнь. Яркими индивидуальными кейсами реализации этого мироощущения являются философ Мартин Бубер, для которого Бог постигается через личный, диалоговый, нутряной опыт встречи, и русский семейный мыслитель Василий Розанов, варивший из «созревших ягод-мыслей» непревзойденное «варенье смысла».
Вкусивший сей текст, полагаю, сам уже чует всем своим нутром, что христианство, в своем модусе мироосязания рождается из пророческой «кишечной цепи» мировкушающей традиции иудаизма, наследуя и одновременно преображая ее, и вбирая в себя эллинское благоговение перед метафизикой телесности. Конечная цель (телос) поглощения пищи — сотворение целостного тела (целого), и этот импульс к завершенности изоморфен мессианской идее. Ключевая особенность иудаизма в том, что этот процесс — непрерывный и незавершенный, это напряженное ожидание грядущей полноты. Христианство же начинается с провозглашения, что Цель достигнута, а Тело — воплощено. Однако для иудаизма мировкушение продолжается. Осязание не отменяет вкуса. И именно в этой интимной модальности мир и человек вступают в метафизический диалог, результатом этого непрерывного усвоения становится не просто знание, а сама плоть и кровь познающего.