Всякий глубокий разговор начинается с развилки, с фундаментального расхождения во взглядах на природу вещей. Существует два полярных подхода к пониманию цивилизации. Первый, механистический, видит в ней конструкцию, набор «достижений», собранных в ответ на внешние вызовы. Второй, органический, — тот, которого придерживаюсь я — видит в цивилизации не конструкцию, а живое тело. Точнее — внешнее одеяние, которое органически вырабатывается живым телом культуры. Это не просто кожа, а соприродное, неотделимое одеяние. Рассматривать его в отрыве от породившей его культуры — всё равно что изучать ветошь, снятую с мёртвого манекена.
Именно механистический взгляд и приводит к искажению истории, где сложные организмы низводятся до уровня функций, а живые процессы — до схем. История — это не медленное, органичное произрастание. Это процесс последовательных переформатирований, где от предыдущей эпохи остаётся лишь «священный язык», сакральный код. Как только народ оседает, он неизбежно уходит в разнообразие, дифференциацию, индивидуализацию. Его культура усложняется, становится рыхлой, а элита — беспомощной. И тогда, сминая прогнившую верхушку разваливающейся цивилизации, приходит внешний импульс, тот самый «толчок», о котором говорил Гурджиев, позволяющий системе пройти этап кризиса. Приходят носители степного кода. Они не столько разрушают, сколько производят новую сборку управленческого механизма. Они накладывают на хаос разнообразия простую и ясную матрицу стандарта. И цивилизация перерождается.
Этот паттерн повторяется из эпохи в эпоху, и чтобы его увидеть, необходимо откалибровать оптику, начав с конкретных примеров.
Часто можно услышать, что гибель Хазарского каганата — следствие внутреннего раскола, вызванного принятием иудаизма. Это классическая схема, но она работает, только если видеть в Хазарии примитивную орду. На деле же мы имеем дело с уникальным степным имперским проектом. Хазария была сложнейшей цивилизацией, создавшей на огромных пространствах Pax Khazarica — зону стабильности и торговли. Её столица Итиль, как свидетельствует арабский историк Аль-Масуди, была мегаполисом с уникальной судебной коллегией из представителей всех конфессий. Это не признак раскола, а свидетельство высочайшего правового сознания, основанного на принципе, который и есть ядро степного мировоззрения.
Моя гипотеза заключается в том, что тенгрианство — это не язычество, а сложная апофатическая традиция, в центре которой стоит не персонифицированный бог, а абстрактный, всеобщий Закон-Порядок — Төре. Для элиты, живущей по устному Закону, встреча с Торой стала актом онтологического узнавания. Они увидели не чужую веру, а свой собственный центральный принцип, но облечённый в письменную форму — жаз төре. Их знаменитая веротерпимость — это не свойство иудаизма, а свойство степной имперской государственности. Они приняли новый «текст», но сохранили свою «операционную систему» — Төре: единый порядок, допускающий множество законов. Гибель Хазарии — это не следствие внутреннего раздора, а трагедия уничтожения высокоразвитой цивилизации в результате внешнего военного удара.
Но не является ли этот степной код более поздним явлением? Не были ли первые цивилизации, такие как Шумер, уникальным творением, возникшим «с нуля»? Этот аргумент основан на мифе. Ни одна культура не возникает в вакууме. Вопрос не в том, чтобы противопоставить земледелие скотоводству, а в том, чтобы увидеть механизм катализа.
Гипотеза строится не на том, что пастухи пришли в Месопотамию и научили всех разводить овец, а на модели элитного доминирования. В Междуречье пришли не кочевники, а военно-аристократические группы — носители не только передовых технологий, но и более эффективной модели социальной организации. Они не заменяли местное земледельческое население, а возглавляли и организовывали его. Они принесли не свой скот, а свою структуру управления. Именно поэтому археология фиксирует появление новых форм сакральной архитектуры, таких как зиккураты, структурно напоминающие степные курганные платформы, но не смену хозяйственного уклада.
А современная палеогенетика даёт прямое подтверждение. Исследования древних ДНК (Harney et al., 2020; Lazaridis et al., 2016 — см. тут и тут) показывают наличие в Месопотамии бронзового века степных Y-хромосомных гаплогрупп — R1a-Z93 и Q-L54. Это классический маркер пришлой элиты, растворившейся в местном населении, но оставившей свой след в культуре, языке и генах правящих династий. Противопоставление «мощных городов» Шумера степному Аркаиму также некорректно. Аркаим и другие центры синташтинской культуры были не городами, а укреплёнными «лабораториями», где и ковался тот самый технологический и социальный код, который затем экспортировался вовне. Их мощь была не в населении, а в функции.
Конечно, можно возразить, что одна степная инновация, случившаяся «когда-то», не доказывает, что за тысячи лет до того те же носители основали Шумер. Но степная инновация — это не единичное событие. Это непрерывный процесс, волны. Та «великолепная инновация», что дала индоевропейцам расширить свой ареал, — военно-технический комплекс колесницы и композитного лука (ок. 2100 г. до н.э.) — была лишь одной, поздней волной. Но за полторы тысячи лет до неё из той же «кузницы» пришла другая, более ранняя волна. Это были носители не колесниц, а самой идеи государства. Их след — не в оружии, а в более глубоких структурах: в самом языке шумеров, в их космологии и, как мы уже говорили, в их генах. Цивилизация Шумера, запущенная этим первым степным импульсом, прожила свой срок, была «переформатирована» Аккадом, а затем вся Месопотамия была вновь «переформатирована» следующей степной волной — касситами. Это не разрозненные события, а пульсация единого исторического процесса.
Этот организационный принцип не исчез. Советский цивилизационный проект, с его тотальным стремлением к унификации через ГОСТ, и американская модель фордизма, построенная на стандартизации производства, — это мощные реинкарнации древнейшего степного кода. Кочевое мышление по своей природе — стандартизирующее. Но это не просто стремление к единообразию, а требование качества, возведённое в абсолют. Как убедительно доказывает в своих трудах Елена Кузьмина («Откуда пришли индоарии?»), андроновская и синташтинская культуры были мощнейшим металлургическим центром Евразии. За период Бронзового века только в районе Джезказгана было добыто около ста тысяч тонн меди. Их бронзовые орудия и керамика производились по единым, выверенным образцам на огромной территории. Это уже не ремесло. Это прообраз серийного производства, первая в мире промышленность, где стандарт гарантировал качество.
Таким образом, мы видим один и тот же процесс в разных масштабах и эпохах. Степняки, принесшие в Месопотамию идею государства. Варяги, наложившие на славянские племена структуру каганата. Большевики, унифицировавшие империю через ГОСТ. Это разные «одеяния», но под ними бьётся пульс одного и того же культурного сердца, чей ритм задан в Великой степи.