Рассматривая идеи Айн Рэнд (урождённой Алисы Зиновьевны Розенбаум, 1905—1982), лично я не могу отделаться от образа талантливого, но несколько сурового музыканта, который мастерски овладел одним-единственным инструментом и решил, что вся симфония бытия должна звучать только в его регистре. Это мелодия пронзительной чистоты, порой искромётной техники и огромной силы, но в своей оглушительной сольности она трагически, патологически глуха к остальному оркестру. Дать сбалансированную оценку ее наследию — значит с симпатией признать мастерство солиста, но с мягкой иронией указать на бездну, отделяющую виртуозную партию от целостной полифонии.
Философия Рэнд — это не что иное, как доведенный до слепящего блеска апофеоз суверенной личности. Весь ее мир, выстроенный с холодной, кристальной логикой, вращается вокруг этой единственной оси — абсолютной ценности индивидуального «Я». Ее «разумный эгоизм», ее гимн творцу-атланту — это утверждение уникальной самости отдельного человека как единственной и универсальной меры всех вещей. На фоне тех исторических проектов, где великая идея служения общему благу сталкивалась с риском бюрократического отчуждения и догматического окостенения, она выступила как радикальный критик, напомнивший миру о мелодии разума, воли и личной ответственности.
Однако, как известно, любое лекарство в чрезмерной дозе становится ядом, а сама Рэнд, при всей ее нелюбви к коллективу, была далеко не «белой и пушистой», требуя от своего окружения почти сектантского подчинения. Здоровье интеллектуального организма, как и биологического, заключается не в монополии одного принципа, а в гармоничном созвучии всех его систем. И здесь вскрывается фундаментальная ограниченность и глубокая ирония ее «объективизма». Посвятив себя борьбе с искажениями коллективизма, Рэнд возвела новую тиранию — тиранию атомизированного индивида. Она совершила ту самую ошибку, которую можно диагностировать как патологическую абсолютизацию части в ущерб целому, приняв виртуозное звучание своего любимого инструмента за всю симфонию.
Ее стройная система была построена ценой безжалостной ампутации почти всех остальных «органов» человеческого мировосприятия. Она агрессивно отрицала чувство общности, объявив сострадание и альтруизм иррациональными «болезнями». Она редуцировала сложнейшую ткань власти до примитивной схемы «ночного сторожа», невольно создав прекрасное моральное алиби для «новых левиафанов» — безличных корпораций, чей корпоративный эгоизм не имеет ничего общего с героическим индивидуализмом ее романов. В ее мире почти не осталось места для самоценности искусства, игры и любви, которые служат лишь самоутверждению «Я», а не являются путями познания.
Самое же главное — ее система наглухо закрыта для всего трансцендентного, для невыразимой тайны бытия. Все духовные «органы чувств», позволяющие человеку воспринимать реальность через созерцание, слышание, осязание, вкушение или интуитивное чутье, объявлены ею иррациональными пережитками. Мир Рэнд — это всё же плоский, холодный и безжалостно освещенный мир проявленной реальности, полностью лишенный своего вертикального, таинственного и невыразимого измерения. В нем нет места ничему, что нельзя было бы измерить и взвесить на весах разума.
В этом и состоит ее тонкая трагедия. Она — талантливый, но трагически однобокий мыслитель. Ее философия — не целостное мировоззрение, а частичная, хотя и хорошо выполненная, диагностика. В этом контексте задача подлинной интегральной философии — не выбирать между Рэнд и ее противниками, а в мужестве начать сложную работу по синтезу. В этом новом синтезе служение общему благу, понимание власти, богатство чувств и открытость трансцендентному не противоречат, а лишь придают глубину и объем сильной, самосознающей личности. Ведь истинная сила — не в том, чтобы играть свою партию громче всех, а в том, чтобы слышать всю симфонию целиком и находить в ней свое уникальное, гармоничное место.