Люди — как колобки. Нет, не потому, что круглые или румяные, а потому, что они избрали движение как форму существования, а бегство — как главный жизненный принцип.
Колобок бежит от деда, от бабы — тех, кто его испек, кто дал ему форму и сущность. Они представляют собой цивилизационное наследство, преемственность и культурные корни, которые могли бы его удержать и дать ему смысл. Он бежит от всего, что его создало.
Он бежит от тех великих, но обременительных истин, которые придают жизни подлинный вес. Он убегает от свободы — от тяжести выбора и экзистенциальной ответственности; от Бога — от необходимости признать нечто большее, чем собственное эго; от творчества — от мучительного долга создавать, а не потреблять; от знаний и философии — от неудобных вопросов, разрушающих уютное невежество. Это непрерывный, радостный (пока поется песенка) процесс самоотстранения.
Этот бег — это песня. Каждый новый оборот колобка по лесной тропе сопровождается напевом: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…». Эта песенка — наш внутренний, самооправдывающий нарратив, который мы сочиняем, чтобы заглушить сомнения. Это иллюзия автономности, создающая комфортную видимость того, что мы сами контролируем свой путь. Мы убеждаем себя, что движение ради движения — это и есть прогресс. И пока мы катимся, мы не чувствуем груза невыполненных обязательств перед собственной сущностью.
Но всех нас, убегающих, ждет лиса. Рыжая, с хвостиком.
В этом и заключается главный парадокс бегства. Смысл истории, как и смысл жизни, возникает только тогда, когда у нее есть конец, есть целое (тело, цель). Но существуют два вида завершения.
Поглощение первое: интеграция. Если бы Колобок остался у деда и бабы, он был бы поглощен, да, но не хищником, а цивилизацией, культурой, народом, историей. Это поглощение — не уничтожение, а интеграция. Только становясь частью этой великой преемственности, человек обретает подлинную целостность, превращая свою индивидуальную жизнь в звено бесконечной цепи. Это и есть попадание в целое.
Поглощение второе: пустота. Лиса в этой истории — неизбежный, логичный финал всякого бессмысленного бегства, которое отвергло интеграцию. Она символизирует не столько смерть как таковую, сколько абсолютную и окончательную пустоту, бессмысленность. Она есть тотальный коллапс всех великих концепций, от которых человек старался увернуться. Лиса подходит не с силой медведя и не с яростью волка; она подходит с хитростью и лестью.
Рыжая, как пожар иллюзий, и с хвостиком, который заметает следы всех прежних смыслов. Она предлагает Колобку то, чего он всегда подсознательно искал: остановку, покой, простоту. Она не заставляет его бежать дальше; она предлагает ему комфорт приземления. «Сядь-ка мне на язычок, спой в последний разок», — говорит она. И в этот момент добровольной остановки, когда Колобок, устав от собственного бега, сдается на ласковое слово, он становится добычей. Он попадает в ничто.
Колобок, убегающий от свободы, находит рабство. Убегающий от Бога, находит забвение. Убегающий от знаний, находит окончательное неведение. Финал трагичен даже не потому, что Колобок съеден, а потому, что его съедают в тот самый момент, когда он, наконец, прекращает бег, но попадает не в целое, а в пустоту. Чем быстрее он бежал от своей сути, тем точнее и прямее катился к своей лисе. И звериный рыжий финал — это лишь эхо его собственного отказа от сложной, но осмысленной жизни.