Вместо рассмотрения религий и мировоззрений как обособленных явлений, возникших независимо друг от друга, я всё же предполагаю наличие общего глубинного пласта, единого, фундаментального мировоззрения, лежащего в основе всех культур и цивилизаций Земли во все времена. Это мировоззрение проявляется в различных формах в зависимости от конкретных исторических, географических и культурных условий. Евразийский культурно-языковой комплекс мной рассматривается как яркий и информативный пример этого универсального человеческого мировоззрения, позволяющий глубже понять общие корни идей и ценностей, объединяющих человечество.
Географические, археологические и антропологические свидетельства, ранее рассматривавшиеся преимущественно в контексте происхождения отдельных культур, могут быть переосмыслены как отражение влияния этого общего евразийского источника.
В частности, исследователи отмечают поразительное сходство описаний рек Ранха и Датия в «Авесте» с географическими особенностями Волго-Уральского региона (Волга и Урал), а не рек Иранского плато. Упоминания о суровых зимах, «десяти месяцах зимы и двух месяцах лета», и весенних половодьях также более характерны для климата Волго-Уральского региона, что указывает на возможную связь ранних зороастрийских представлений с этой территорией, как с частью более широкого евразийского пространства. Археологические данные срубной (XVII—XII века до н. э.) и андроновской (XX—IX века до н. э.) культур, распространенных в Волго-Уральском регионе и считающихся предшественниками сако-скифского мира, не подтверждают массовой миграции из Ирана в этот период, но свидетельствуют о культурных связях и возможном движении населения из степей на юг, в Среднюю Азию, что может быть интерпретировано как распространение элементов общего евразийского культурного комплекса. Известный археолог Елена Ефимовна Кузьмина в своих работах (к примеру, «Происхождение индоиранцев: археология и лингвистика») указывает на движение населения из степей на юг, в Среднюю Азию, отмечая, что характерные черты срубной культуры находят определенные параллели в материальной культуре ранних кочевников, что может свидетельствовать о культурной преемственности. Антропологические исследования также показывают, что саки и скифы, населявшие степи Евразии, были потомками носителей этих культур, а генетический анализ населения Хорезма выявляет связь с жителями Заволжья и Западного Казахстана, что может указывать на общие корни с массагето-аланами в рамках обширного евразийского этнокультурного пространства.
Лингвистические отражения единого праязыка, трактовка имени Заратустры. В рамках гипотезы о существовании единого евразийского праязыка особое значение приобретает анализ имён и терминов, связанных с зороастризмом, традиционно относимых к индоиранской языковой семье. Эти наименования могут содержать следы более древнего языкового слоя, общего для многих народов Евразии. Альтернативные интерпретации, основанные на тюркских корнях, служат аргументом в пользу идеи глубинных связей между различными языковыми ветвями, ведущими своё происхождение от единого источника.
Так, имя основателя зороастризма, Заратуштры, а также имена его ближайшего окружения, объяснить которые с точки зрения исключительно иранской традиции оказывается затруднительно, могут получить более убедительное толкование при обращении к тюркским лексическим традициям. В казахском и ряде других тюркских языков слово «зар» имеет многообразие значений – от «горя», «скорби», «нужды» до «силы», «мощи», «энергии», «пламени» (также «жар», «жалын»), что отдалёк созвучно огненной природе Ахура Мазды. Тюркское слово «түс» (tus) означает «время», «сторону», «направление», а его вариант «тұс» (tus) – «род», «происхождение», «порода». Казахское «тұра» переводится как «стойбище», «жилище», «основа», «суть». Исходя из этих значений, имя Заратуштра можно интерпретировать как «Мощь Времени», «Пламя Рода», «Сила Основы» или даже «Скорбящий о Времени/Роде».
Особенно ярким примером служит сохранённое в казахском языке выражение «зарлайды», которым описывают состояние верблюдицы, лишённой своего верблюжонка — её пронзительный стон, словно воспоминание о несбывшихся ожиданиях. Возможно, именно этот печальный звук вдохновил людей на прозвище «Зарлап айтушы» — «поющий, как плачущая верблюдица», которое со временем трансформировалось в «Зарайтушы» и, впоследствии, в пехлевийское «Заратуштра». Таким образом, имя поэта-пророка можно расценивать и как прозвище странника, путешествующего на старом верблюде, распевающего ноты, полные экзистенциальной грусти.
Профессор Рахман Алшанов, давний исследователь текстов «Авесты», в своей статье «Родина зороастризма» (2023) интерпретирует народное произношение имени отца Заратуштры «Борыш» (Порушаспа) как созвучное тюркскому слову, означающему «долг», «обязанность» или даже «волк» — символ силы и мудрости, характерных для степной культуры. Аналогичным образом, популярное имя матери — «Даудай» (Даудана) —, по мнению Алшанова, связано со словами «дау» (слава, величина) и «дан» (мудрость, знание), что позволяет трактовать его как «обладающая великой мудростью». Название рода, к которому принадлежал Заратуштра, интерпретируемое также как «Испи тама», может быть связано с именем казахского рода тама, исторически расселённого между Волгой и Уралом. С другой стороны, название рода «Спитама» сопоставимо с казахским словом «сыпа» – обозначающим «вид», «образ», «качество», и тюркским «тұқым» – «семя», «порода», «род», а также «тұма» – «чистокровный». Так можно интерпретировать «Сыпа-Тұма» как «благородного рода».
Как щепотку специй для кухни размышлений также добавлю еще одну версию тюркского прочтения имени Заратустры, которую мне в свое время подсказал философ Серик Абдурахманов: Жаратушы («Создатель»). В казахском, узбекском, кыргызском и ряде других языков существует производное слово с различными фонетическими оттенками — «Жаратцан», что означает «тот, кто сотворил». Так, в казахском языке встречаются выражения вроде «Жаратцан ием» («Создатель мой») и «Жаратцан жар болсын!» («Да хранит тебя Бог!») В древнетюркских памятниках прослеживается употребление корня jarat-, означающего «создавать, творить». Примеры из эпиграфики довольно иллюстрируют его смысл: taijri jaltjuq jaratty — «бог создал человека» (словарь Махмуда Кашгарского); târjri teg taijri jaratmys türk bilgâ — «богоподобный, созданный богом тюркский Бильге-каган» (памятник Бильге-кагану); jerni kökni jaratqan — «сотворивший землю и небо» (Наманганский список «Кутадгу Билиг»). Да и лингвистический анализ показывает, что слово jarat- образовано с помощью аффикса –t, выполняющего функцию каузатива, от глагола jara- («годиться, быть годным») (подробности см. «Этимологический словарь тюркских языков», 1989, с. 138).
Священный огонь, Брахман, Атман, варны-орыны в пратюркской культуре. Символика огня занимает центральное место как в зороастризме, так и в традиционной культуре казахского народа, что может свидетельствовать об общих корнях, уходящих вглубь евразийской истории. В зороастризме священный огонь, известный как Атар, Аташ или Азар, является видимым присутствием Ахура Мазды и его Аши, как отмечает д-р Хормаздияр Кайоджи Мирза в своей книге «Очерки истории персов» (1974). Ритуалы очищения огнём проводятся множество раз в год, подчеркивая его исключительную важность. В авестийском языке ātar символизирует источники тепла и света, а в древнейших текстах «Авесты» он рассматривается как средство правосудия, отражая дозороастрийский институт испытания огнём.
В предыдущих исследованиях отмечалось, что в казахском языке сохранилось понятие «Ахыр заман», что переводится как «ревущее время» и служит обозначением «конца света». Можно прийти к выводу, что это выражение адекватно характеризует Ахура Мазду — единого Бога-Творца, упоминаемого в «Авесте», и соотносится с периодом в пять тысяч лет. Более того, сочетание «ахур-акыр» на тюркских языках означает «рев», в то время как «мазда» созвучно тюркскому «маздау» – «пламя».
Первой подобную трактовку слова «мазда» предложила казахский филолог, профессор Алма Кыраубаева. Термин «маздау» обозначает особый метод приготовления туши целого бычка или барана – процесс, требующий тонкого подхода и умения готовить на медленном огне. Хранители огня, позднее получившие название маздаяснийцев, владели этим знанием. В пехлевийском и персидском языках значение слова «мазда» изначально могло пониматься именно через тюркскую семантику, однако с течением времени сохранилась лишь связь с огненной стихией, тогда как смысл всего приготовления практически утратился.
Аналогичная глубокая символика огня («от») пронизывает традиционные ритуалы и казахского народа, где огонь имеет не только бытовое, но и сакральное значение. Это проявляется в многочисленных устойчивых выражениях, пословицах и поговорках, связанных с корнем «от», таких как «отанасы» (мать), «отагасы» (глава семьи), «ошақ» (очаг), «отбасы» (семья), «Отан» (Родина), отражающих глубокое уважение к домашнему очагу. Очаг («ошақ», слово тюркского происхождения) у кочевников являлся сакральным центром жилища, местом совершения обрядов, и с ним было связано множество табу. Сама семья по-казахски называется «отбасы», что буквально означает «у очага, начало огня», а народная мудрость гласит: «Отан отбасынан басталады» — «Родина начинается с семьи (с очага)».
Да и рассмотрение скифских имен через призму казахского языка позволяет выявить возможные лингвистические связи, указывающие на общее евразийское происхождение. Так, имена скифов, известные как «скута» и «сколоты», содержат формант «-от», который в казахском языке означает «огонь» в значении «очаг», а шире — «семья», «род», «племя», «народ». Таким образом, «скуты» могут быть интерпретированы как «сак-ут» («-ут» — «огонь-очаг»), то есть «сакское племя», а сколоты как «сак-ұлы-от» («сак» — «великий» — «огонь-очаг») — «великий сакский род», что дает основания предполагать общность саков и скифов. Кроме того, ученые обращают внимание на культурные элементы, упоминаемые в «Авесте» и характерные для степных народов, такие как угощение гостей кобыльим молоком и использование войлока. Елена Ефимовна Кузьмина отмечает, что культ коня был более развит у индоариев, чем у индоиранцев. Существует также мнение о том, что конфликт Заратуштры с «карапанами» мог быть внутренним противостоянием в степном обществе, а само слово «карапаны» может иметь связь с тюркскими словами «карапаимдар» (простолюдины) или «каралар» (чернь). В контексте поиска прототюркских корней, известный казахский исследователь Серикбол Кондыбай в своей работе «Казахская мифология. Краткий словарь» отмечает, что археологические данные эпохи бронзы, традиционно связываемые с Авестой и Ригведой, могут быть интерпретированы как прототюркские, а в самих этих древних текстах встречаются тюркские слова и мифические представления, что подчеркивает глубокие исторические связи между этими культурами.
Отметим, что тот же ведический «Брахман» может быть расшифрован как «Бір-Ақ-Мән», что в переводе с тюркского означает Единый Святой Смысл, Единая суть, Высший Смысл. «Бір», как уже приводилось в постах выше — это и «единица», и «огонь». «Ақ» — это текуче-белая святость, маркировка святости, избранности. «Мән» в переводе с казахского означает «значение», «смысл», «суть». Вспомним также такое знакомое нам из той же Ригведы понятие как «Атман» — оно тоже легко считывается как «Огненный смысл», «Суть огня», «Огонь изнутри».
К тюркским расшифровкам ведических слов можно добавить и такое напрашивающееся прочтение древнего слова «варна» как «орын» — «место». По версии Серикбола Кондыбая (встречается в его книге «Гиперборея: родословие эпохи сновидений», 2003) — это прототюркское слово обрело в 1 тыс. до нашей эры новые значения на землях Индо-Пакистана в языке индоариев.
Особого внимания заслуживает мнение Кондыбая про имеющиеся застарелые стереотипы в науке, которые игнорируют очевидные факты, приведем его в виде красноречивой цитаты из упомянутой выше книги:
«…Согласно современной лингвистике, тюркские языки возникли не ранее 2-1 тыс. до н.э., они являются чисто азиатскими, сформировавшимися в прибайкальских степях. В соответствии с априорными правилами, ни одна из культур каменного и бронзового веков не то что Средней Азии и Казахстана, но и прилегающих к ним территорий Южной Сибири и Саяно-Алтая, в научной литературе получивших названия афанасьевской, андроновской, карасукской (карасуйской), таштыкской и др., не является прототюркской. Ортодоксальная наука твердо придерживается этого мнения, несмотря на отсутствие в археологических памятниках неолита и бронзового века каких-либо сведений о языке творцов этих древних культур. В рамках данной парадигмы рассматриваемые нами сходства оказываются простой случайностью. Они не могут иметь никакого смысла в контексте условно принятого в науке определения территории и времени возникновения тюркского языка. Однако число отмечаемых сходств со временем только увеличивается, рассматривать их и далее как случайность — становится невозможным. Быть может, в основе этих сходств языков и традиций лежит очень древняя, неизвестная нам логика (причина)? В таком случае возникает необходимость отыскать еще неизвестные звенья, опосредующие, связующие территорию и время возникновения тюрков, и территорию и время формирования упомянутых выше языков и традиций.
Например, попробуем связать шумеров и индоевропейцев с тюрками. Время и место появления шумеров в фокусе истории определены в научной литературе. Это – юг Месопотамии, конец 4 тыс. до нашей эры. Существует множество концепций о прародине и времени появления на исторической арене индоевропейцев, в целом, речь идет о промежутке 6-3 тыс. до нашей эры и одном из ареалов в пространстве от Балканского полуострова до территории Украины включительно, иногда упоминаются даже центральные районы Анатолии. История тюрков, как принято считать, начинается во 2 тыс. до н.э. в регионе к востоку от Байкала. Кажется, молчаливая бездонная пропасть разделяет эти три даты и три ареала. Если мы отказываемся считать упомянутые сходства случайностью, то нам придется выполнить два условия. Первое условие: интерпретировать археологические культуры гигантского пространства от Украины и Месопотамии до Байкала, т.е. древнейшие культуры Кавказа, Средней Азии, Казахстана, Ирана, Южной Сибири, в контексте вероятного древнего маршрута прототюрков с запада на восток. Второе условие: следует отвергнуть аксиому о возникновении тюркского языка во 2 тыс. до н.э. к востоку от Байкала. Лишь в этом случае появляется возможность обсуждать отмечаемые сходства…»
Гениальный казахский ученый и философ Серикбол Кондыбай (писал на казахском языке, есть переводы его книг на русский язык) ушел из жизни в 36 лет в 2004 году, но выполнил за свою короткую жизнь невероятно титаническую работу по философскому, метафизическому осмыслению и формированию стратегических рациональных подступов к Единому мировоззрению, взяв (вслед за Олжасом Сулейменовым) за инструмент лингвистическую археологию.
Поддерживая и развивая по мере моих скромных сил линию Сулейменова-Кондыбая, отмечу, что вышеназванные лингвистические параллели органично вписываются в тюркскую языковую и культурную среду, поддерживая гипотезу о степных корнях зороастризма в контексте широкой евразийской общности и древних связей прототюркских культур с индоиранскими. Прототюркское наследие проявляется не только в курганах и каменных изваяниях, но и в глубоких пластах коллективного бессознательного, отражающих универсальные принципы, которые живут и сегодня в самых разных культурах и религиях, напоминая о нашем общем прошлом и единстве человеческого духа.
«Хаома» — не дурман, а свежевыдоенное кобылье молоко. Ещё до зарождения зороастризма, как обычно пишут ученые-иранисты, в древнеиранской религии существовала вера в священный напиток, обладавший божественным значением. Этот напиток, получаемый из определённого растения, обожествлялся, а его сам образ персонифицировался в фигуре божества, олицетворявшего не только физическую субстанцию, но и всю силу живительной природы.
В «Авесте» даже целый яшт (хвалебный гимн) посвящён хаоме — напитку, который в индийской традиции носит имя сада, от которого происходит слово «сома», отражающее лексическую родство этих понятий. Современные зороастрийцы полагают, что хаома готовилась на основе хвойных растений, таких как эфедра, содержащая эфедрин, что придавало напитку его характерные бодрящие свойства.
Однако лично я предполагаю, выдавливая из себя все остатки своего мистицизма, что священный напиток зороастрийцев «хаома» мог просто быть связан со свежевыдоенным кобыльим молоком — «саумал».
И вот какие у меня есть аргументы в пользу этой версии.
Во-первых, существует определенное фонетическое сходство между этими словами.
Во-вторых, в тюркских языках, включая казахский, слово «саумал» этимологически связано с процессом доения: оно происходит от глагола «сауу» (доить, выжимать). Существуют также родственные слова, такие как «сауын» (дойка) и «сауыншы» (доярка). Это указывает на конкретное происхождение напитка из молочного животноводства, что было центральным аспектом жизни кочевых народов Евразии.
В-третьих, для кочевников кобылье молоко, особенно саумал — обладало и обладает особыми питательными и целебными свойствами. Это вполне доказывает и современная наука. Оно считалось и считается источником силы и здоровья, а также могло иметь символическое значение, связанное с плодородием и жизненной энергией.
В-четвертых, если учесть, что ранний зороастризм формировался в среде, близкой к кочевой, использование такого важного и распространенного продукта, как кобылье молоко, в ритуальных целях выглядит вполне логичным. Напротив, использование экзотических психоактивных растений, как иногда предполагается, могло быть менее доступным и понятным для кочевой культуры.
В-пятых, по мере распространения зороастризма на юг, в оседлые земледельческие общества, традиция использования саумала могла трансформироваться, и напиток мог быть заменен на растительный аналог, более распространенный в новой среде, сохранив при этом свое ритуальное значение. Наконец, этические принципы зороастризма, направленные на борьбу со злом и пороками, могут противоречить использованию опьяняющих веществ в священных обрядах.
В-шестых, приведем исторические свидетельства. Традиция доения кобыл и приготовления кумыса, характерная для культуры туранцев — подтверждается упоминаниями в зороастрийских источниках. В одном из фрагментов «Затспрама» (сборник зороастрийских произведений, созданных в IX веке на языке пехлеви) говорится: «Порушаспа (Борыш, Бораш) встретил гостей радушно, распорядился приготовить еду, которую карапаны с жадностью съели, словно [это было] кобылье молоко… простоял в оцепенении столько, сколько 10 кобылиц простояли бы, если б их доил только один человек. Зардушт опрокинул чашу с кобыльим молоком, которую поднёс Дурасробу Порушасп…». Этот отрывок указывает на то, что родители Заратуштры содержали кобыл и занимались их доением. Не говоря уже о том, что многие гимны Авесты начинаются с восхваления Ахура Мазды, благодаря которому увеличивается преимущественно поголовье скота как главная основа благосостояния народа. О каком скоте как основе жизни могли благодарить земледельцы-иранцы? Да и тот же Гомер, живший в VIII веке до н.э., также упоминал «доителей кобылиц» и «млакоедов», что свидетельствует о знакомстве со скифскими традициями.
Археолог Кузьмина также подчёркивает, что характерными чертами индоиранцев были отсутствие свиней в стадах, присутствие двугорбого верблюда-бактриана – объекта особого культа, а главное, культ коня и использование колесницы. Интересно, что арии, прибывшие на Индийский субконтинент, столкнулись с неблагоприятными условиями для лошадей. Болезни, вымирание животных и рост цен привели к прекращению употребления конины в пищу, что косвенно указывает на то, что в прошлом конское мясо действительно употреблялось.
В-седьмых, чуть ли не любое «белое» («ақ» как «святая, текучая суть», еще раз вспомним Гераклита!) в тюркской культуре — священно, особенно это касается пищи: молока и молочных продуктов. Отсюда, первым и главным пожеланием в Наурыз у казахов является — Ақ мол болсын! (пусть белого будет много). В разряд священных напитков, в первую очередь, входит кумыс. В эпосах ему придавалась способность наделять человека сверхсилой, а купание в нем продлевало красоту степных красавиц. Первая дойка и процесс производства кумыса в казахской культуре отмечен триадой весенних обрядов: «бие байлау», «қымық мұрындық» и «айғыр қосу». Эти обряды имеют выраженный ритуальный характер и их отдельные компоненты отражают действия, связанные с поверьями о злых и добрых духах, с культом предков и культом коня (одного из проявлений древнего всеобщего культа плодородия).
В-восьмых, в качестве завершающего штриха отметим, что и согласно арабской традиции, пророк Мухаммед тоже ведь выбрал молоко, а не мёд и вино, согласно исламскому преданию о ночи Мирадж (ночи вознесения): по легенде (достоверные хадисы приводят аль-Бухари и Муслим), на выходе из иерусалимской мечети Аль-Акса Мухаммеда встретил ангел, и в руках у него было два кувшина: один с молоком, другой — с вином. Посланнику Аллаха предстояло выбрать один из них. Мухаммед выбрал кувшин с молоком, и за это ангел вознёс его на небеса. Этот эпизод положил начало традиции запрета на любой алкоголь в исламе.
Ну как после это саумал не считать искомой «священной хаомой»?
«Заотар» как трансформация пророческого образа «жырау». Я предполагаю, что зороастрийское слово «заотар», обозначающее главного жреца, могло произойти от тюркского слова «жырау», обозначавшего в кочевом обществе многогранную фигуру сказителя, мудреца, хранителя устной традиции, воина, поэта, пророка и исполнителя ритуальных обрядов. Я считаю, что в ранних кочевых обществах духовные функции, вероятно, были сосредоточены в фигуре жырау. Интересно отметить, что, согласно некоторым интерпретациям, в одной из своих проповедей Заратустра сам называет себя «заотаром». Он также называл себя «мантран» — сочинителем мантр, что перекликается с ролью жырау как хранителя и передатчика священных знаний в форме сказаний и песен.
Первоначальное описание «заотары» у саков включало знание и проведение ритуалов как одну из ключевых характеристик. Это указывает на то, что, даже если другие функции были утрачены или изменены, центральная роль в отправлении культовых практик могла сохраниться при переходе к зороастризму. Заотар в зороастризме был, прежде всего, жрецом, чья основная обязанность заключалась в проведении ритуалов и богослужений. Это совпадение в ключевой функции позволяет предположить, что существует определенная преемственность или общее ядро между этими двумя понятиями. Даже если роли расширялись за пределы ритуалов у саков, эта экспертиза могла стать основной и наиболее заметной чертой, которая была воспринята и адаптирована в зороастрийской традиции.
Термин «жырау» мог трансформироваться в «заотар» через персидский язык, опирается на известный исторический факт влияния различных языковых групп друг на друга в регионе Центральной Азии и Ирана. Звуки и фонетические системы языков могут различаться, что приводит к изменениям в произношении и написании заимствованных слов. Например, определенные согласные или гласные звуки, присутствующие в тюркских языках, могли быть заменены на более близкие звуки в иранских языках. Без детального лингвистического анализа сложно утверждать это наверняка, но подобная фонетическая эволюция является обычным явлением. Если учесть хронологический и географический контекст, когда сакские племена могли контактировать с ранними иранскими народами, а затем зороастризм распространялся в этом регионе, такая языковая трансформация становится вполне вероятной.
Кочевые общества часто имели потребность в лидерах и мудрецах, которые сочетали в себе различные навыки и роли. Чтобы более ясно понимать, что представлял из себя жырау в кочевом обществе, рекомендую почитать замечательную статью философа-культуролога Зиры Наурзбаевой искусствоведа «Изначальный ислам — тенгрианство в наследии жырау и национальная идея», где дается блестящее изложение уникальной социальной сути этих людей, которые были совестью народа и, по сути, пророками тенгрианства в чистом виде. Жырау был универсальной, многофункциональной фигурой — и воин, и поэт, и пророк, и ритуальный специалист, а в некоторых ситуациях он мог выступать и как справедливый судья. Это было необходимо в условиях относительно небольших и мобильных сообществ, где один человек мог выполнять множество функций. С развитием более крупных и оседлых обществ, как и с формированием организованной религиозной системы в зороастризме, появилась тенденция к специализации. Роли становились более четко определенными. Воинские функции могли перейти к профессиональным военным, поэтическое искусство — к сказителям или музыкантам, пророческие — к признанным пророкам или религиозным лидерам, а ритуальные — к жрецам. В этом процессе многогранная фигура жырау могла трансформироваться в более узкоспециализированного жреца-заотара, основная функция которого заключалась в проведении религиозных обрядов.
Культура саков, будучи кочевой, во многом зависела от устной передачи знаний, героических эпосов и традиций. Жырау играл ключевую роль в сохранении и передаче этого культурного наследия через свои песни и сказания (акынство). С приходом и распространением зороастризма, религиозная система стала более догматизированной и, возможно, начала использовать письменность для фиксации священных текстов (хотя ранний зороастризм также был во многом устным). Роль хранителя культурной памяти могла отойти на второй план для жреца, сосредоточившегося на религиозных ритуалах, предписанных новой верой. Таким образом, акынская функция жырау могла не найти прямого отражения в роли заотара. Точно так же, пророческая функция могла быть уникальна для основателя религии (Заратуштры) или передаваться другими способами в рамках новой религиозной традиции.
Эти расширенные аргументы подкрепляют идею о том, что понятие «заотар» могло возникнуть как трансформированная версия «жырау» под влиянием языковых изменений, социальной специализации и нового культурно-религиозного контекста. Хотя прямых исторических свидетельств, однозначно подтверждающих эту связь, может и не быть, логические рассуждения и анализ функций указывают на такую возможность.
Происхождение Заратустры в контексте евразийских степей, язык и обычаи саков. Приблизительно в VI веке до нашей эры на определенных территориях Турана и Ирана тенгрианство начало постепенно уступать место зороастризму. С глубокой древности предки современных тюркских и иранских народов жили по соседству, что, несомненно, способствовало взаимному проникновению языков, культур, обычаев, традиций и верований. Однако, по самым осторожным оценкам, в Гатах, древнейшей части Авесты, понятно лишь около половины текста, а треть остается неясной, что порождает различные интерпретации — от шаманских заклинаний до философских доктрин. Сохранность текста обеспечивалась его стихотворной формой, что позволяло заучивать его наизусть и передавать устно. Попытки связать текст «Авесты» с санскритом и семитскими языками не принесли особых результатов. Более перспективным представляется изучение непереведенных частей и терминов «Авесты» с позиций древнетюркского языка.
Согласно сюжету и мифологии «Авесты», Заратустра происходил из сакских племен, населявших северо-восток современного Ирана. Долгое время считалось, что он жил в Азербайджане, однако современные исследования убедительно показывают, что его родиной были азиатские степи к востоку от Волги.
Всемирно признанный авестолог, выдающийся британский религиовед Мэри Бойс, автор фундаментального труда «Зороастрийцы: верования и обычаи», настаивала на том, что жизнь и вероучения Заратуштры следует изучать в контексте истории и культуры народов, населявших территорию СССР, особенно западный и центральный Казахстан. Иван Михайлович Стеблин-Каменский, крупнейший российский специалист в области описания и истории иранских языков, этимологии, фольклора, религии и этнографии народов Памира и других иранских народов, дополняет эту картину, указывая на то, что древние племена пасли свои стада на обширных степных просторах от Северного Причерноморья до Алтая и Восточного Туркестана, от Уральских гор до Иранского нагорья.
Таким образом, представляется весьма вероятным, что Заратустра первоначально изложил свое вероучение на сакском, то есть прототюркском языке. Некоторые исследователи, однако, придерживаются мнения об ираноязычности саков, что могло бы снять проблему понимания языка «Авесты». На наш взгляд, это обстоятельство является скорее обратной проекцией последующего распространения зороастризма на регионы, которые впоследствии стали ассоциироваться с его происхождением. Более вероятно, что в тот далекий период древнетюркский и древнеиранский языки на смежной ирано-туранской территории обнаруживали большее сходство, чем в настоящее время. Это, однако, не является основанием для отрицания сакского происхождения Заратустры/Заратуштры и прототюркского характера языка саков. Скорее, эти народности могли иметь общий протоязык, следы которого сохранились в современных тюркских и иранских языках.
Обратимся также к почти историческим сведениям о жизни самого пророка. Заратуштре было тридцать лет, когда он основал свою веру. В течение десяти лет он странствовал среди своих соплеменников, пытаясь убедить их принять его учение. Первоначально его поддержал лишь брат. Со временем к нему начали прислушиваться и другие, что вызвало тревогу у предводителей старой веры (возможно, жырау тенгрианства), которые стали подвергать его гонениям, насмешкам и издевательствам. В конце концов Заратустра был вынужден покинуть родные земли и отправиться в соседнюю страну, к предкам персов, где местный правитель Виштаспа принял его новое вероучение.
Зороастризм в контексте Центральной Азии и близость иранских и тюркских народов. Все приведенные доводы убедительно свидетельствуют в пользу версии о происхождении зороастризма в степях Центральной Азии, где издревле обитали тюркские народы. Эта гипотеза представляет зороастризм не просто как религию древних персов, а как более древнюю духовную традицию, возникшую в среде кочевых племен протосаков, предки которых впоследствии разделились на Туран и Иран. Версию Мэри Бойс разделяют и многие другие исследователи, как ушедшие, так и ныне живущие. Среди них следует упомянуть российского ираниста Владимира Иванова, казахстанского археолога Виктора Зайберта, а также западных ученых, таких как Джеймс Рассел и Жан Кельенс. Они указывают на то, что в Авесте, священной книге зороастрийцев, упоминаются реки и ландшафты, которые с большой долей вероятности могут быть отождествлены с географией современного Казахстана. Более того, описание образа жизни кочевников-скотоводов, представленное в Авесте, также служит весомым аргументом в пользу центральноазиатского происхождения зороастризма. Примечательно, что данная версия находит своеобразное подтверждение в идее о глубокой близости иранских и тюркских народов в древности. Лингвистические и генетические исследования убедительно показывают, что эти народы имеют общие корни, восходящие к индоевропейской общности. В древние времена они населяли обширные территории Евразии и активно взаимодействовали друг с другом, что неизбежно приводило к интенсивному культурному обмену и взаимному влиянию (например, исследования Джеймса Мэллори «В поисках индоевропейцев» и генетические исследования демонстрируют близость иранских и тюркских гаплогрупп).
С высокой степенью вероятности можно утверждать, что зороастризм возник в самом сердце Евразии, в бескрайних степях Казахстана, и был распространен пророком Заратустрой среди кочевых племен, чьи потомки впоследствии стали известны как иранцы и тюрки. Эта древняя религия сохранила в себе характерные черты степной культуры, такие как глубокое почитание огня, небесного свода и природных стихий. Впоследствии зороастризм распространился на территорию Ирана, где стал государственной религией и оказал глубочайшее влияние на культуру и историю этого региона.
История царицы массагетов Томирис, победившей персидского царя Кира, является ярким примером евразийского героического эпоса, отражающего такие универсальные ценности, как мужество, независимость и любовь к родине. Интерпретация ее имени как восходящего к авестийскому Тahma-rayiš («прекрасная обликом») и далее к тюркскому «Тама райс» («предводитель племени Тама»), как это встречается в работах исследователей (к примеру, у Рахмана Алшанова), а также ее клятва Солнцем, владыкой массагетов, отомстить Киру, что указывает на распространенное среди тенгрианцев почитание Солнца, и основание, по преданию, в честь победы города Тама в Скифии, что также связывает ее с названием рода Испи тама, могут рассматриваться как элементы общего евразийского героического нарратива. Имя ее сына Спаргалиф, как предполагается, может быть эллинизированной формой имени Сапаргали.
Те же орнаменты и узоры, украшавшие войлочные изделия, металл, дерево и другие предметы быта кочевых народов Евразии, представляли собой не просто декоративные элементы, а являлись важным средством передачи информации и выражения древнего евразийского мировоззрения. Как отмечает геолог, археолог, филолог Алан Георгиевич Медоев в своих работах, орнаменты на кошмах, украшавших юрты, являются прямым прототипом культа Солнца, связанного с сакскими и скифскими племенами I тысячелетия до нашей эры. Степь кочевник представлял в форме круга, а мир в форме круга, как символ гармонии, лежит в основе эпических представлений. Кандидат искусствоведения, профессор Курман Калиевич Муратаев говорит о том, что орнаментальное искусство выражало концептуальное мышление кочевых народов, их миропонимание и миропорядок, а структурные элементы орнамента несли символическое значение, отражая, в том числе, четыре времени года и четыре стороны света. В казахском языке выражение «ою» (орнамент, узор) тесно смыкается в своей фонетической форме с «ой» (мысль-мышление), что указывает на глубокую связь между орнаментом и выражением сакральных представлений о мироздании, эксплицировалось солярное мышление древних кочевых народов. Такие мотивы, как қошқар мүйіз (бараньи рога), символизирующий силу и процветание, қарға тұяқ (воронья лапка) и құсмұрын (птичий клюв), связанные с культом птиц и небом, а также құсқанат (птичье крыло), уходят своими корнями в глубокую древность и отражают элементы знаменитого сакского звериного стиля.
Учитывая все вышеизложенное, предлагаемая концепция единого евразийского праязыка и мировоззрения позволяет рассматривать зороастризм не как изолированное явление, а как часть более древней и широкой духовной традиции, возникшей в сердце Евразии и оказавшей влияние на последующее развитие культур и верований. Эта идея открывает новые возможности для межрелигиозного диалога, подчеркивая общие метафизические корни различных духовных путей.
Для дальнейшего развития данной гипотезы необходимы комплексные междисциплинарные исследования, включающие углубленный лингвистический анализ древних языков Евразии и их сравнение с другими языковыми семьями, проведение новых археологических раскопок и анализ уже имеющихся находок в контексте предложенной гипотезы, детальное изучение исторических и этнографических материалов, а также сравнительное религиоведение и культурологию с акцентом на выявлении универсальных паттернов и архетипов.