Среди духовных мировоззрений есть особое — буддийско-даосское — где восприятие формы не фиксирует объект, а улавливает его дыхание. Это эстетика различия, в которой суть скрыта за облаком чтойности, а иногда и является им — воздушной смесью, межзвёздным дыханием. Её доминанта — обоняние, не физиологическое, а как искусство улавливания сути, предшествующей форме и остающейся после её исчезновения. Истина здесь — не образ и не слово, а атмосфера, постигаемая как тонкий аромат в акте интуитивного прозрения, где перетекание формы в сверхполноту и обратно становится апофеозом перехода.
Эта сенсорная модальность подтверждена нейробиологией: обоняние минует таламус и направляется в древние центры эмоций и памяти. Это погружение в «атмосферу бытия», где можно уловить, но не определить пространственную природу реальности. Архитектура этой модальности — эстетика воздушности: пагоды, храмы, чайные павильоны строятся так, чтобы вести взгляд вверх и вглубь, оставляя промежутки, сквозняки, просветы. Лёгкие карнизы, приподнятые углы крыш, игра света и тени — архитектурные аналоги дыхания пространства. Здесь нет тяжести — есть «воздушная опора», как в даосских образах гор, парящих в облаках.
Дыхание предполагает единый ритм — это онтологическая модель соединения противоположностей. Ян и инь — не бинарность, а пульсация. Вдох и выдох — диалектика, где внутреннее и внешнее вступают в танец. Буддизм — не система, а глагол. Даос, рисующий на воде, творит в исчезающем. Учитель разрушает, чтобы ученик увидел: построить можно только из деконструированного. Это алхимия дыхания: вдох — принятие, выдох — отпускание. И в этом ритме — путь к сверхполноте, где аромат истины улавливается всей сущностью.
Искусство здесь избегает центра. В икебане пустое пространство между ветвями столь же значимо, как цветы. В чайной церемонии каждый жест — вдох и выдох, аромат чая — медиатор между внутренним и внешним. Живопись суйбоку-га оставляет силуэты недописанными, растворяющимися в тумане — визуальный эквивалент аромата, который нельзя удержать, но можно распознать. Линия, обрывающаяся в пространстве, — это дыхание, где смысл возникает в том, что не нарисовано.
В буддизме почитается собака — животное, способное по запаху идентифицировать каждое существо. Она — дейксис, указывающий на бытие через атмосферу. Аромат — не метафора, а способ присутствия. Это традиция узнавания, где дух — «самое само» каждой вещи, как писал Лосев.
Риторика «Алмазной сутры» — как огранка бриллианта, отсекающая ложное. Треугольная конфигурация носа — решётка углерода, одного из самых крепких элементов. Атмосфера может стать кристаллом, а кристалл — снова частью живого. Будда обретает освобождение, потянувшись носом к аромату простой пищи. Нагарджуна учит безопорности бытия, а затем призывает отбросить и эту идею. Истина не соперничает — она проявляется при очищении псевдо-желаний. Искатель, очищая желания, расщепляет привязанности и трансмутирует их в тонкую энергию. Коан о «хлопке одной ладони» объединяет звук и тишину, а у Кавабаты смысл рождается из недосказанности. Ольфакторный дейксис — указание через атмосферу, которое не определяет, а растворяет.
Мирообоняние не противостоит, а вдыхает в другие мировоззренческие формы свою суть. В союзе с мировидением оно наполняет образ атмосферой, с мирослышанием — становится паузой, дыханием, с мироосязанием — превращает архитектуру в одухотворённое пространство, где воздух и свет столь же значимы, как камень. В особо тесный, почти алхимический синтез мирообоняние вступает с мировкушением. Нейробиологически доказано, что всё богатство вкуса создаётся ретроназальным обонянием — ароматами, поднимающимися из ротовой полости к обонятельному эпителию. Так и в метафизике: структурированный «вкус» Закона и традиции («Аруах жузі») обретает свою полноту и глубину лишь благодаря неуловимому «аромату» их духовной сути, который улавливается мирообонянием.
Кстати, забыл отметить, что даосизм, увлечённый алхимией и жидкостями, работает с водной стихией; его символ инь-ян напоминает плывущих по кругу рыб в воде. Буддизм, напротив — более «сухопутная» сущность, он «дышит воздухом», его истина диффузна, утончённо абстрактна и дифференцирована.
Даосизм, подобно воде, сохраняет объём (дао как неизменная основа), но легко меняет форму, подстраиваясь под ландшафт. Его постижение — интуитивное улавливание токов и плотности жизненной силы (ци) через «жаберное дыхание», погружённость в поток. Эта интуиция находит изоморф в «кишечном мозге»: вкусовые рецепторы в просвете кишки — не орган идентификации пищи, а сигнальная система, преобразующая информацию о питательных веществах в нейропептиды и активацию блуждающего нерва. Профессор Майкл Гершон называет её «вторым мозгом». Даосская традиция локализует в области «даньтяня» третий, осознающий ум. Даосское постижение — не работа черепной коробки, а соматическое узнавание, где истина не анализируется, а буквально «переваривается». Здесь же находит своё место И-Цзин — «Книга Перемен», чьи триграммы — не абстрактные символы, а графика волн, извилин кишечного тракта. Их «просветы» — прерывистые линии — изоморфны внутреннему пространству кишок, где происходит трансформация пищи. И-Цзин — способ уловить устойчивые химические паттерны в текучей онтологии.
Буддизм, подобно воздуху, не имеет постоянной формы и объёма. Эволюционная биология даёт ключ: лёгкие — не модифицированные жабры, а новая структура, вырост глотки у рыб, адаптированных к дефициту кислорода. Так и буддизм — не реформация даосизма, а новый духовный орган для дыхания в иной среде — диффузной атмосфере пустоты (шуньяты). Этот переход потребовал перестройки «кровеносной системы» — создания двухконтурного кровообращения. Аналогично, буддизм предложил «малый круг» (путь личного освобождения) и «большой круг» (путь бодхисаттвы), изменив духовную физиологию. Здесь комбинаторный механизм обоняния находит философский изоморф: около 400 типов рецепторов позволяют мозгу распознавать триллионы запахов через уникальные паттерны активации. Так и в учении о пяти скандхах: человеческое «я», пустое от вечной души, — лишь динамическое сочетание совокупностей. Как аромат — мимолётная комбинация сигналов, так и «я» — распознанный паттерн. Идентификация запаха становится феноменологической моделью мадхьямики: мгновенное распознавание, возникшее из пустоты, не обладающее собственной сущностью.
Обонятельный анализатор — не просто сенсорный механизм, а изоморфная модель этой философской модальности. Его трёхуровневая структура — рецепторный, проводниковый и корковый отделы — соответствует триаде восприятия: улавливание, передача, сборка. На уровне рецепторов — отростков нейронов в слизистой оболочке носа — происходит первичное соприкосновение с миром. Каждый нейрон несёт рецепторы, специфичные к определённым молекулам, и их сочетание формирует уникальный код запаха. Такая комбинаторная логика обоняния — не просто биологическая схема, а точный эпистемологический аналог буддийской философии пустоты.
Добавим сюда обновление нейронов обонятельного эпителия каждые 30–60 дней — биологический аналог струящейся философской интуиции. Плюс сигналы передаются к обонятельным луковицам, где боковое торможение усиливает различимость, подавляя шум — так развивается изощренная философская практика различения в буддизме.
Повторю еще раз: ключевая особенность обоняния — обход таламуса, рационализирующего «распределительного щита» других сенсорных систем. Импульсы направляются напрямую в лимбическую систему: миндалевидное тело, гипоталамус, ретикулярную формацию — древние, довербальные структуры, отвечающие за эмоции и мотивации. Запахи переживаются до слов, как в феномене Пруста, где аромат мадленки (французского бисквитного печенья) невольно воскрешает давно забытое впечатление. Обработка и оценка происходят в лобных отделах коры, но сигналы проецируются в подкорковые образования, где запахи становятся телесными событиями. Это и есть онтология аромата: он не описывается, он впитывается и синтезируется на ходу.