Копаясь в истории казахского права, узнал для себя нечто новое про феномен барымты.
Барымта в общественном сознании часто ошибочно приравнивается к обычному скотокрадству, однако исторически это был строгий правовой институт, выполнявший функции исполнительного производства. В условиях степи, где отсутствовали тюрьмы и полицейский аппарат, общество выработало собственный механизм принуждения к исполнению судебных решений.
Юридическая природа барымты заключалась в легитимном праве на насильственное изъятие имущества у должника. Если суд биев выносил решение о выплате штрафа, а виновная сторона уклонялась от обязательств, истец получал санкцию на угон скота ответчика. Это действие принципиально отличалось от разбоя: барымта совершалась открыто, часто при свидетелях, а объем изъятого должен был строго соответствовать сумме назначенного судом долга.
Процесс регулировался жесткими правилами. Ключевым ограничением был запрет на убийство. Участники столкновения могли использовать плети и дубины, но применение боевого оружия не допускалось. Гибель человека во время барымты мгновенно переводила хозяйственный спор в плоскость кровной мести, запуская цепочку взаимного насилия, что было невыгодно обеим сторонам.
Экономическая суть этого обычая делала его эффективным инструментом. Угроза потери скота — главного актива кочевника — была мощным стимулом для уважения закона. Ответчику было выгоднее добровольно выплатить компенсацию по решению бия, чем столкнуться с неконтролируемым изъятием имущества. Позже, с ослаблением традиционных институтов власти и разрушением правового поля, грань между законной барымтой и грабежом стерлась, что и привело к криминализации этого понятия.
Верховенство степного права наглядно иллюстрирует эпоха правления Абылай хана (1711–1781). Даже этот влиятельный правитель, признанный Китаем и Россией, был вынужден подчиняться судебным решениям в ущерб личным интересам.
Показателен земельный конфликт, возникший во второй половине 1750-х годов, сразу после разгрома Джунгарского ханства. Абылай, руководствуясь государственной необходимостью, планировал закрепить освобожденные пастбища Тарбагатая и Восточного Прибалхашья за своим двором и туленгутами. Ему требовалась ресурсная база для содержания профессиональной гвардии, независимой от родовых ополчений. Бии же настаивали на приоритете исторического права: земли должны вернуться племенам, владевшим ими до нашествия.
Разрешение спора произошло на курултае при решающем участии Бухар-жырау (1693–1781). Знаменитый идеолог и советник обратился к хану с жестким напоминанием о том, что легитимность правителя держится исключительно на народной поддержке. Это была не просто поэтическая риторика, а юридически обоснованная угроза откочевки. Если бы хан нарушил обычай, роды среднего жуза ушли бы на другие территории, лишив ставку налогов и войска. Абылай уступил, сохранив лишь ограниченные угодья для ханской ставки (Орды).
Второй пример касается уголовного права и связан с фигурой Кулеке бия (ок. 1710–1771) из рода атыгай. Когда приближенный батыр Абылая совершил убийство в мирное время, хан попытался использовать свой авторитет, чтобы вывести соратника из-под удара и избежать выплаты куна (компенсации).
Кулеке Тенирбердыулы, будучи не только авторитетным судьей племени аргын, но и известным батыром, лично прибыл в ханскую ставку. Он отказался от кулуарных переговоров и перевел дело в публичную плоскость. Бий заявил, что покрывательство преступника первым лицом государства равносильно соучастию и разрушает сам принцип законности. Он выдвинул ультиматум: либо немедленная выплата куна, либо легальная барымта в двойном размере силами рода атыгай.
Понимая, что отказ платить создаст опасный прецедент беззакония, Абылай хан лично выплатил штраф за своего батыра. Этот случай закрепил в общественном сознании норму, согласно которой перед судом биев равен и простой кочевник, и чингизид. Разрушение этой системы сдержек началось лишь в XIX веке, когда имперская администрация заменила традиционный суд назначаемыми чиновниками.