Степь выработала уникальную модель «военной демократии» с жестким контролем «снизу».
Хан в этой структуре выступал не абсолютным самодержцем, а выборным «кризис-менеджером». Его полномочия были широки во время войны, но в мирное время он не имел права взимать налоги с собственного народа, живя за счет военных трофеев и торговых пошлин. Ключевым условием легитимности было происхождение из чингизидов (торе). Это сословие «белой кости» не принадлежало ни к одному жузу, выступая в роли равноудаленного арбитра. Если бы ханом избрали представителя племени найман или аргын, это нарушило бы баланс интересов; чингизид же гарантировал (или должен был гарантировать) объективность.
Однако реальные ресурсы — люди, скот и экономика — находились в руках биев. В золотой век Казахского ханства, при Тауке-хане (1635–1715), этот баланс достиг ювелирной точности благодаря институту ханского совета (Билер кеңесі). Хан председательствовал, но не мог единолично объявлять войну или менять границы кочевий без консенсуса. Если совет говорил «нет», правитель оставался «головой» без «рук и ног», лишаясь ополчения.
Архитекторами этого правового поля стали три выдающихся бия, каждый из которых использовал свой метод контроля власти.
Дипломатическая мощь биев лучше всего видна на примере Казыбек би (1667–1763). В начале 1740-х годов, когда будущий хан Абылай попал в плен к джунгарам, судьба казахской государственности висела на волоске. Спасать султана поехал не военный отряд, а посольство во главе с Казыбеком. На ставке грозного хунтайджи Галдан-Церена бий произнес речь, вошедшую в историю как образец дипломатической дерзости. Он не просил, а диктовал условия. Он жестко поставил ультиматум джунгарскому хунтайджи, буквально угрожая, что казахи объединятся хоть с кем (намекая на Россию), но уничтожат джунгар, если те не вернут пленных, заявив: «Мы, казахи, мирный народ, но если враг придет с мечом, мы зальем кровью свои степи, но не отдадим свободу». Дрогнувший правитель джунгар, пораженный смелостью безоружного парламентера, вернул Абылая. Это был триумф слова над оружием: бий вернул народу его будущего лидера, продемонстрировав, что авторитет судьи выше ханской воли и вражеской силы.
Толе би (1663–1756), фактический правитель Старшего жуза, действовал тоньше, предпочитая прямой конфронтации интеллектуальные ловушки. Он редко вступал в открытый спор с чингизидом. Вместо этого мудрец рассказывал аллегорию или притчу, которая зеркально отражала текущую ситуацию. В этом иносказании решение правителя выглядело не просто ошибочным, а откровенно нелепым и недальновидным. Толе би знал уязвимое место власти: для степного монарха прослыть глупцом и стать объектом насмешек народа было гораздо страшнее, чем получить репутацию жестокого тирана.
Айтеке би (1644–1700) из Младшего жуза был мастером лаконичных и жестких решений. Именно он отточил юридическую формулу «куна» — компенсации за убийство. Его принцип был прост: кровь смывается не кровью, а скотом. Механизм кровной мести был конвертирован в экономическую транзакцию. Это касалось и самой верхушки элиты: если хан пытался «отмазать» приближенного от ответственности, Айтеке настаивал на публичном покаянии или унизительном наказании, когда аристократа могли провезти по аулам на лошади лицом к хвосту. Страх перед таким позором сдерживал чингизидов лучше любой тюрьмы.
Равенство перед степным сводом законов «Жеты Жаргы» было абсолютным. «Жеты Жаргы» был принят в Казахском ханстве при хане Тауке.
Фундаментом этой системы служило священное право «дат» — требование быть выслушанным. Поговорка «бас кеспек болса да, тіл кеспек жоқ» (голову отрезать можно, а язык отрезать нельзя) гарантировала свободу слова: любой кочевник мог бросить вызов хану на курултае, и если его риторика была убедительней, власть уступала.
В арсенале степной демократии были и крайние меры — своего рода импичмент. Экономическим рычагом служило право на откочевку: бий мог просто увести свой род к другому султану, мгновенно банкротя неугодного правителя.