Как уже писал, для степного правителя прослыть глупцом было страшнее, чем тираном. Жестокость можно было оправдать суровой необходимостью, но глупость мгновенно десакрализировала власть. Смешной хан переставал быть ханом.
Иллюстрацией этого принципа служит хрестоматийный судебный прецедент с участием Толе би (1663–1756). Однажды к хану привели вора, пойманного с поличным за кражу скакуна. По законам того времени конокрадство считалось тяжким преступлением, и правитель приготовился вынести суровый приговор, который разорил бы весь род виновного.
В дело вмешался Толе би. Он задал всего один вопрос: «Ты украл коня или ты украл путы (шідер)?». Вор ответил, что позарился лишь на искусно плетеные кожаные путы, а конь просто пошел следом, так как ноги его были связаны. Тогда бий обратился к хану: «О великий хан! Если человек тянет за нитку, а за ней тянется игла, судим ли мы его за кражу железа? Этот несчастный украл ремешок. Если ты казнишь его как конокрада, народ скажет, что правитель не отличает верблюда от пуговицы, а великое от малого. Твой гнев должен быть велик, как гора, но ум должен быть остер, как лезвие».
Хан мгновенно осознал ловушку. Казнить вора означало расписаться в собственной недальновидности. Он рассмеялся и заменил казнь символическим ударом плети. Толе би не просто спас человека, он спас репутацию хана от публичного позора. Источником этого устного предания служит академическое издание «Бабалар сөзі» (Слово предков), том 65-70. В этих томах, посвященных историческим преданиям, содержится несколько вариаций этого диалога, подтверждающих устойчивость сюжета в народной памяти.
Вторым примером филигранной работы биев служит дипломатический выпад Казыбек би (1667–1763). Это произошло в начале 1740-х годов, во время миссии по освобождению султана Абылая. Джунгарский правитель Галдан-Церен (1693–1745), пытаясь унизить послов, с иронией спросил: «Почему вы, казахи, так чтите своих биев, ведь у вас есть ханы? Разве у двух баранов может быть одна голова?».
Казыбек би ответил мгновенно: «Наш хан — это вершина горы, а мы, бии, — это ветер, который эту вершину овевает. Без ветра вершина покроется туманом, и никто ее не увидит. А бараньи головы мы оставляем тем, кто привык жить в стаде, а не в вольном ауле».
Этот ответ поставил хунтайджи на место: бий противопоставил деспотизму джунгар степную вольность, где хан советуется с мудрецами. Галдан-Церен был вынужден проглотить дерзость, восхитившись находчивостью посла, ибо убить столь красноречивого врага означало бы признать поражение в словесном поединке.
Отмечу, что сюжет о «двух бараньих головах» — это распространенная тюркская идиома («Екі қошқардың басы бір қазанға сыймас»). В преданиях о Казыбек би она обыгрывается именно в контексте сравнения единоличной власти (джунгар) и коллегиальной (казахской). Ответ про «ветер и гору» приводится в литературных обработках преданий (например, в трудах писателя Ильяса Есенберлина в трилогии «Кочевники», основанной на фольклорных материалах), как художественная реконструкция реальной дипломатической риторики того времени.
Эти исторические предания относятся к жанру «Шешендік сөздер» (ораторское искусство/слова мудрецов). Это устная историческая традиция, зафиксированная этнографами XIX–XX веков. Прямых стенограмм XVIII века не существует, но сюжеты устойчиво передаются в родовых преданиях (шежире) и академических сборниках.