Никлас Луман (1927–1998), этнический немец, родившийся в Люнебурге в семье владельца пивоварни, вошел в историю как архитектор самого радикального отчуждения в социологии XX века. Его путь, начавшийся с юриспруденции во Фрайбурге в суровые послевоенные годы, заложил фундамент строгого, нормативного мышления, далекого от гуманизма. Годы службы в администрации Нижней Саксонии сформировали взгляд «чиновника-демиурга», видящего мир через коды и процедуры. Решающим поворотом стала стажировка в Гарварде у Толкотта Парсонса. Парсонс первым предложил масштаб «Великой теории», но пытался строить её вокруг человеческого действия. Луман совершил акт интеллектуального отцеубийства: переняв амбицию создать «теоретически окончательное» описание общества, он увидел в субъекте слабость. Защитив две диссертации за год, он поставил цель за 30 лет описать социум, где человеческому «я» отводилась роль внешней среды. Проект завершился трудом «Общество общества», подытожившим жизнь из 77 книг и сотен статей.
С позиции философии интегрированных мировоззрений, этот триумф — симптом онтологической патологии. Отказ Лумана от архетипа сакральности (подлинной истинности с нуминозной силой) стал актом «хирургического» проектирования бытия. В моей системе этот отвергнутый архетип — ктойность, момент духовной санкции, составляющий ядро духовных инфогенов. Отсекая этот корень, Луман оставил лишь операциональную плоскость светских инфотипов, функционирующих автономно. Миромышление превратилось в операцию без оператора, в обработку информации без вертикали. Истина стала бинарным кодом (истина/ложь), обслуживающим нужды системы.
Луман выстроил истовую апологию замкнутости. Он радикально развел психические и социальные системы: «только сознание думает, только общество коммуницирует». Человек — это «черный ящик». Прямого контакта душ нет, есть лишь «структурное сопряжение» — как у двух машин, реагирующих на шум соседа. Луман сделал одиночество методом: чтобы система работала, она должна превратить личность в «шум» и редуцировать его.
Здесь мы подходим к страшной симметрии. В предыдущем посте о патологии ризомы я показал, как философия Жиля Делёза, воспевающая хаотическое разрастание и отказ от иерархии, стала точным метафизическим сценарием его рака легких — бунта ткани против формы. Луман являет собой вторую часть этого клинического диптиха. Если Делёз — это патология плоти (ризома как опухоль), то Луман — это патология циркуляции.
Жизнь мыслителя стала изоморфным воплощением теоретической клетки. Его картотека (Zettelkasten) из 90 000 заметок вытеснила автора. Луман сам стал системой, практикуя редукцию сложности: он отсек аффекты, не смотрел ТВ, защищая стерильность интеллекта. В этом затворничестве проявилась патология мировкусия: вместо переваривания опыта и укоренения в родовой памяти (изоморф иммунитету), он занимался комбинаторикой знаков.
Биологический финал Лумана — смерть от рака крови — обнаруживает пугающую, почти мистическую изоморфность его собственному теоретическому аппарату. Понятие аутопоэзиса, заимствованное им из биологии для описания саморепродукции социальных систем, в ситуации лейкемии обретает зловещую прямоту. Аутопоэтическая система направлена исключительно на собственное обновление и сохранение идентичности, и при раке крови мы наблюдаем именно этот процесс в его абсолютном пределе: кроветворная система замыкается на воспроизводстве незрелых бластных клеток. Эти клетки больше не выполняют внешних функций — они не несут кислород и не защищают организм. Их единственной целью становится воссоздание самих себя из собственных элементов. Здесь аутопоэзис перестает быть инструментом жизни и становится совершенным механизмом смерти: система крови начинает воспринимать остальной организм лишь как досадную «окружающую среду», чью сложность необходимо редуцировать до нуля.
Этот трагический изоморфизм усиливается через категорию формы, заимствованную Луманом у Джорджа Спенсера-Брауна. Форма — это всегда строгое различие между внутренней и внешней стороной. В патологии лейкемии это различие становится фатальным. Кровеносная система совершает радикальный выбор в пользу самореференции — она обращается к своей «внутренней стороне», к бесконечному делению патологических клеток, полностью игнорируя инореференцию, то есть потребности целого организма. Смысл, который в теории Лумана служит условием возможности коммуникации через актуализацию одних сторон и потенциализацию других, здесь искажается. Система «смысла» в крови актуализирует только репликацию, оставляя жизнеобеспечивающие функции в зоне мертвого, нереализованного потенциала. Кровь, которая в норме должна быть медиумом — множеством свободно сочетающихся элементов, обеспечивающих текучесть и связь всех органов, — превращается в жесткую форму, забитую однотипными клетками. Медиум теряет свою спасительную пластичность, становясь глухим и неподвижным барьером.
Особое, финальное значение в этом клинико-философском диагнозе приобретает понятие структурного сопряжения (structural coupling). Луман использовал этот термин, чтобы объяснить, как сознание соотносится с коммуникацией: они не проникают друг в друга, но остаются в конститутивном окружении, взаимно «раздражая» друг друга. При лейкемии мы видим крах и этого хрупкого баланса: соматическая система крови перестает отвечать на «раздражения» со стороны организма. Тело посылает отчаянные сигналы о дефиците кислорода, молится об иммунной защите, но замкнутая на себе аутопоэтическая машина крови их больше не слышит. Это стало идеальным, чудовищным воплощением лумановской идеи об операциональной замкнутости: системы могут существовать рядом, но не обмениваются информацией напрямую. Для мыслителя, который теоретически обосновал эту фундаментальную разобщенность, рак крови стал моментом истины, когда его собственное биологическое тело окончательно превратилось в «окружающую среду», связь с которой была разорвана навсегда.