В дискуссиях о наследии Никласа Лумана и природе социальных систем часто возникает соблазн защитить операциональную замкнутость указанием на «казуальную открытость» или структурное сопряжение. Аргумент звучит технически безупречно: система не находится в вакууме, она «раздражается» средой, реагирует на неё, а значит, обвинения в солипсизме несостоятельны. Однако именно здесь кроется фундаментальная подмена, разница между физикой соударения и биологией жизни.
Модель «казуальной открытости», где мысль не переходит в текст, а лишь «возбуждает» коммуникацию (или где промпт лишь триггерит генерацию векторов в ИИ), напоминает механику бильярда. Один шар ударяет другой, передавая импульс, но не суть. Система-приемник приходит в движение, опираясь исключительно на собственные внутренние алгоритмы. Она слышит стук в дверь, но не слышит Гостя. В такой логике сообщение извне — это не семя, несущее план будущего растения, а лишь кнопка «старт» для запуска внутренних, замкнутых процедур.
Биологическая проверка этой модели безжалостна. Клетка, которая функционирует по принципу лумановского аутопоэзиса — то есть поддерживает себя, реагируя на среду лишь как на источник питания и шума, — называется раковой. Она тоже казуально открыта: она активно потребляет глюкозу, реагирует на факторы роста, но при этом она «семантически закрыта». Она совершила акт радикальной десакрализации: организм для неё перестал быть Целым, которому служат, и превратился в умвельт — ресурсную территорию. Утверждение, что «раковая клетка — это просто клетка, которая хорошо делает своё дело», является легитимацией распада. Часть, вынесшая интересы Целого «за скобки» ради чистоты собственного функционирования, становится агентом смерти.
Здесь мы подходим к ключевой диалектической развилке. Критика замкнутости часто вызывает страх перед хаосом: если организм распахнется миру полностью, не превратится ли он в бесформенную лужу? Не станет ли он той самой патологичной ризомой, лишенной скелета и иерархии, о которой я писал в контексте Делёза? Безусловно. Без формы, без жесткой морфологии, без «границы различения» субъект невозможен. Но вопрос в природе этой границы.
Лумановская граница — это глухая стена бункера, защищающая суверенитет системы ценой её одиночества. Здоровая биологическая граница — это полупроницаемая мембрана. Кожа — это не скафандр, изолирующий от космоса, а орган дыхания и осязания. Глаза и уши — это не экраны, на которые проецируются внутренние галлюцинации нервной системы, а оптические и акустические шлюзы. Дом должен иметь стены, чтобы не стать проходным двором, но он обязан иметь окна, чтобы не стать склепом.
Истинная жизнеспособность системы строится на принципе функциональной инкарнации. Здоровая система — это механизм конвертации, способный переводить телеологию Целого (внешний замысел, духовный инфоген) в морфологию Части (внутреннюю структуру, социальный инфотип). Это момент, когда внешнее слово не просто «раздражает» систему, а становится её операционным кодом, подобно тому как пища, входя извне, становится плотью. Мы должны строить не монады без окон и не ризоматическую слизь, а архитектуру, где сакральный вертикальный импульс беспрепятственно обретает мирское социальное тело.