Так разве это не есть предельная сложность простоты? Что такое сердце как не образец совершенной автоматизации процесса? Чуткости душевной и духовной, тренированной к сложности мира и доведенной до предельной естественности?!
Даже те же коаны дзен, которые нацелены на пробуждение естественности интуиции, есть усложненная чуткость духовного восприятия, когда все наносное, все излишнее с каждым повторением-внюхиванием в исключительную заумь коана прочищается, откатывается и превращается в гальку духовного прибоя...
Отсюда и суть молитвы как непрестанного духовного упражнения, осваивания сложной психической коммуникации с верхним, горним миром.
Вспомните, наконец, что делает ребенок, младенец, когда знакомится с миром, в котором оказался? Он осваивает новейшие для него навыки, сложнейшие движения тела, души и духа! И доводит это сложнейшее до автоматизма буквально в первый же год своей жизни. Вот такая детская простота, наисложнейшая, невероятно форсированно усваиваивающая базу той культуры, где оказался ребенок. И призыв к такой «детской простоте» есть ничто иное как призыв достичь именно такой степени усвоения навыков коммуникации, единения с высшим, когда эта в высшей степени сложнейшая духовная коммуникация становится естественной...
Возвращаясь к той же непрестанной молитве. Это же высшая степень коммуникации, постоянный «подход к снаряду», где в пределе получается, что уже не ты «подходишь и подбираешься-приступаешь», а сам «снаряд» начинает в тебе действовать, тебе говорить и тебе подсказывать! Когда не ты произносишь молитву, а внезапно оказывается это Он постоянно творит её для тебя (кейс старца Силуана Афонского)! И как тут не вспомнить историю про даоса-мясника, у которого 20 лет не тупится нож — а всё потому, что «его рука следует за ножом, который сам находит естественный путь в туше»...
Согласен, этот взгляд может показаться диковатым. Но это просто ракурс со стороны философии информации, философии простого журналиста.
Добавлю. Что значит «простота» и «свобода от рационализации»?
Давайте разберём на примере. Допустим человек осваивает сложную деятельность, сложные навыки. В этом ему нужна довольна сложная рационализация — как когнитивная, так и психическая, физическая. В общем, довольно «сложное движение души».
По мере освоения навыков, человеку становится проще их выполнять. Для него они становятся всё более и более простыми. Чем более регулярнее он их выполняет, тем более автоматичнее, естественнее они для него становятся.
Так сложное становится простым. Умная простота по Николаю Кузанскому.
То же самое в восточных единоборствах, да в любом спорте, в любой, даже философской деятельности. Профессиональная специализация всегда подразумевает путь прохождения через сложные процедуры освоения профессиональных навыков.
Отсюда корень и того самого утверждения об «освобождении от рациональности». На самом деле рацио никуда не исчезает. Рацио просто становится «умной простотой».
Отсюда в своей высшей сложности тот же Логос есть Ум.
Отсюда всякая наша интуиция и интуитивное постижение есть результат тренировки ума и души по сложному и тонкому прослушиванию, принюхиванию к миру тонкому.
Когда усвоенная тонкая и сложнейшая деятельность оседает, опадает золотыми плодами рациональности и психической утонченности в самую глубину процедурной мудрости, совпадая там наподобие паззлов с теми изначальными тончайшими, точными рациональными паттернами, которые демонстрирует нам Божественный мир.
И ещё. Подлинно инновационные мысли так или иначе, но опираются и продолжают традицию.
Мозжечок соответствует традиции, устаканенному. Головная кора, генерируя подлинно (значит, актуальные) новые мысли, вступает с мозжечком в диалог, когнитивный обмен, коммуникацию. Затем новое оседает, прорезывается в исконное.
И ещё вдогонку.
Функционально мозжечок в социальном организме соответствует Догме — процедурной памяти культуры, набору автоматизированных ценностей и норм, которые позволяют обществу функционировать «не задумываясь» о базовых вещах.
Когда то же советское общество в одночасье лишилось догмата коммунизма, оно оказалось в положении той самой пациентки. Социальное тело не погибло, но оно впало в состояние тяжелой раскоординированности: то, что раньше регулировалось автоматически (мораль, цели, отношения), вдруг потребовало колоссального напряжения «коры» — сознательного, ручного управления каждым шагом.
Выживание в таком режиме возможно, но нормальное развитие — нет. «Кора» общества — интеллектуалы, управленцы, законодатели — оказывается перегружена рутиной, пытаясь логически обосновать то, что должно быть интуитивной нормой. Чтобы маятник вернулся не просто в прежнее положение, а в состояние динамического равновесия, обществу необходимо не просто «залечить раны», а выработать новый философский догмат.
Только наличие новой онтологической твердой основы — нового «социального мозжечка» — позволит перевести базовые этические и социальные алгоритмы обратно в режим автоматизма, освободив энергию социума для творчества и подлинного развития, а не бесконечной борьбы за элементарную координацию движений.