Философия расплавляет абстрактные понятия, превращая их в термоядерный реактор сознания. Она делает сознание текучим, как металл, который затем, через потрясение метанойей и метаморфозу, превращается в клинок, острый и крепкий, как дамасская сталь.
Раздается голос: «Дамасская сталь — это композит с чередующимися слоями. Ваше расплавление уничтожит эти слои!»
Материаловедение, да, верно. Но никто не отменял первичную плавку металла и придание жидкой фазе базовой формы для последующей ковки.
Голос продолжает: «Вы плавите до разрушения взаимоотношений слов и образов. Это заложенная в детстве база, её нельзя плавить, это будет непродуктивной аннигиляцией».
Когда тает лёд образов и образуется пластичная вода вдохновения, это неоднозначно. Кто знает, что лучше в конкретной ситуации — сохранение стандартов или проникновение в их душу?
В идеале, ничего не нужно разрушать. Нужно разговаривать, общаться, проникать в душу «базовых образов детства» без их разрушения. Незримо, бесплотно, духом понимания, чутьем целостного, органического мышления. Плавить, не расплавляя. Это и есть философия.
Преобразовывать образ в более ёмкий, точный, родной и близкий. Преобразование — это очищение образа от пыли фальши. Философия — простая штука. Она или есть, или её нет.
Сократ спокойно принял яд, хотя мог убежать. Благодаря этому поступку, ставшему кульминацией всех сократических бесед, произошла метанойя в голове Платона, и он тоже стал Текстом. Текстом Сократа, текстом философии.
Плоды философа — его ученики, первейшие плоды, ягодки. Но самым первым текстом можно считать самого философа. Философ — это ходячий Текст, исполняемый, корректируемый, черновой и беловой одновременно. С точкой и троеточиями, с восклицаниями и междометиями, с паузами и молчащими строками.
Живой и мёртвый, как мёртвая латынь. Воскресающий и исчезающий, как Дуров в Париже. Подлинный философ — это Текст-сам-по-Себе, завернутый в пальто смыслов. С гниющим корневым зубом запретных высказываний, с зияющими высотами текстовых складок.
Человек — это Слово, перетекающее в Текст на лодке Харона.