Проблема Юваля Ноя Харари в том, что он мыслит в рамках той самой «машинной метафоры» индустриальной эпохи, которую он, казалось бы, критикует.
Рассмотрим его тезисы с позиции ПЦД.
Появление «бесполезного класса» — это логичный финал архаичной представительной демократии и капитализма, основанного на «машинной метафоре». В этой системе ценность человека действительно определяется его функцией в механизме. Харари справедливо видит, что 50-летний водитель бесполезен для этой машины. Но он не задается вопросом: а нужна ли сама машина? Модель ПЦД предлагает иную систему ценностей. Она не пытается «переучить» водителя на программиста, а создает структуру, в которой его жизненный опыт, ответственность и мудрость имеют прямую ценность. Через Универсальный рейтинг компетенций (УРК) не только технологические навыки, но и верифицируемые достижения в любой сфере — от воспитания детей до управления местным сообществом — становятся основой для его влияния в обществе. В «органической политии» нет «бесполезных клеток» — есть лишь клетки с разной специализацией (например, «клетки печени, «желудка», «сердца»), и задача системы — обеспечить их полное вовлечение.
Страхи Харари о неравенстве из-за ИИ и «цифровой диктатуре» основаны на предположении, что технологии будут развиваться по тому же пути централизации и контроля, который свойственен «машинной метафоре». Он описывает «Сталина XXI века», использующего биометрию для тотальной слежки. Моя философия диагностирует эту угрозу как «технофеодализм» — слияние власти корпораций и непрозрачного государства.
Вместо слежки за гражданами, мы предлагаем использовать ИИ и блокчейн для радикальной прозрачности самого государственного аппарата. Мы предлагаем «экспроприировать машинное сознание», автоматизировав рутинные, механические функции государства (бюрократию, подсчет голосов, распределение ресурсов) и сделав их абсолютно прозрачными в «государственном леджере» или «цифровом двойнике». Когда каждый акт чиновника и каждая транзакция бюджета видны всем, «цифровая диктатура» становится технически невозможной. Харари боится, что ИИ будет следить за тем, как вы улыбаетесь лидеру, а в моей модели ИИ следит за тем, чтобы «лидер» не украл ваши налоги.
Харари видит, что алгоритмы будут принимать решения вместо людей. В модели ПЦД алгоритмы и ИИ являются лишь инструментами для исполнения прямых решений миллионов людей, освобождая их от архаичного посредничества политиков. Целеполагание не исчезает, а, напротив, обретает высшую силу. Гражданин-«е-парламентарий», напрямую голосующий за законы, и механизм «Биржи законов», позволяющий ему в любой момент отозвать свой голос, наделяют человека такой степенью ответственности и постоянного осмысленного участия, которая была немыслима в старой системе.
Наконец, «новая евгеника» — страх, что технология будет усиливать интеллект в ущерб эмпатии, — полностью опровергается интегративной философией мировоззрений. Харари совершает ту же ошибку редукционизма, которую критикует. Моя философия постулирует, что человеческое сознание и культура представляют собой полифоническую гармонию десяти фундаментальных мировоззрений («жузов»), которые изоморфны не только пяти органам чувств, но и всем внутренним регуляторным системам человеческого организма. В этой системе «миромышление» (Ой жуз), связанное с интеллектом, является лишь одним из десяти равноправных «органов». Оно не может существовать без «мирочувствования» (Ай жуз), изоморфного эндокринной системе и отвечающего за эмпатию, искусство и отношения, и «мирокультуры» (Кут жуз), отвечающей за общее благо. Здоровый организм — это не гипертрофированный мозг, а гармония всех систем. ПЦД, основанный на этой философии, будет ценить и развивать через тот же УРК не только интеллект, но и эмпатию, и духовность, поскольку они являются необходимыми и равноценными функциями целостного человека.
В конечном счете, Юваль Ной Харари — блестящий диагност патологий «государства-машины». Но он не видит выхода, потому что остается внутри этой метафоры. Моя философия предлагает всё же иное.